Re: Ассимиляция

[cantanapoli]

 Этот исторический период, конечно, страшно кинематографичен и поэтому запечатлен в сотнях «костюмных драм». Если нужны опорные точки — то самое начало этого периода — это произведения Жюля Верна, середина — рассказы о Шерлоке Холмсе, а конец — «Аббатство Даунтон». Это все Belle Epoque.

Но кроме роскошных платьев на дамах и цилиндров с тросточками у джентльменов стоит заметить вот еще что — это был период резких технологических изменений, видимого прогресса. 

За эти 30-40 лет жизнь обитателей европейских городов менялась не количественно, а качественно. Газовое, опасное и тусклое освещение сменилось электрическим, железные дороги протянулись уже не только между столицами, но и провинциальными городами, появились автомобили,  телеграф стал повседневным способом связи.

Именно в это время инженеры и ученые стали восприниматься как важнейшие профессии и получили наконец внятное отражение в литературе — «Янки при дворе короля Артура», помните? Книга написана в конце 19-го века, как раз макушка «прекрасной эпохи». Ну и весь Жюль Верн тоже сюда. 

И это ощущение прогресса не могло не сказаться на общественных ожиданиях — значительная часть городской публики уверилась в том что прогресс будет и далее идти тем же бешенным темпом. 

В сочетании с тем что в этот момент европейские государства были колониальными империями, которые уже некоторое время воздерживались от больших войн в Европе (перенося их в колонии) — к технооптимизму добавлялся еще и оптимизм и в отношении безопасности и мирного сосуществования.

Так что европейцы того времени в массе считали что будущее — это богатство, прогресс и безопасность.

И этот оптимизм не был следствием какого-то легкомыслия или глупости, просто тогдашний опыт был ограничен «позитивом». 

К началу XX века прогресс успел продемонстрировать почти исключительно свою созидательную сторону: он делал жизнь удобнее, безопаснее и предсказуемее. Электричество освещало улицы, железные дороги связывали города, медицина снижала смертность, инженерия решала задачи, которые ещё недавно казались невозможными.

Уверенность в том, что раз человек научился строить гигантские океанские лайнеры, то сам факт их размеров, сложности и инженерной продуманности уже делает их надёжными и безопасными — выглядит наивно, но только после того как риск катастрофы реализуется. До этого — это просто слепое пятно оптимизма и веры в прогресс.

То же самое относилось и к другим достижениям науки и техники — они мыслились как полезные инструменты, служащие благосостоянию, рационализации и расширению человеческих возможностей. Идея о том, что в условиях индустриальной войны те же самые технологии — машиностроение, химия, связь, медицина — будут обращены на массовое и механизированное уничтожение людей, приходила в голову только отдельным пессимистам.

Эти мыслители интуитивно нащупывали эту тёмную сторону прогресса ещё до начала падения в войну — вспомним хотя бы Уэллса или мрачные интонации декадентской литературы. 

Но для большинства современников эти голоса звучали как фантастика, эстетическая поза, желание эпатировать публику. 

Доминирующим оставался иной образ если и не доброго, то рационального будущего — похожего на улучшенный вариант настоящего.

До войны, которая выбила из Европы дух и перекроила ее карту оставались всего несколько коротких лет.

Продолжение следует...